Мемуары

Ева Пиастро 
Воспоминания [1]

   Мою маму звали Султан Анджело. Имя Султан носили многие крымчакские девушки. Она училась в тогдашней «прогимназии» (4 класса), любила читать романы, интересовалась театром. Была невысокого роста, полная, с высокой причёской по моде 1900-х годов. Руки белые, пухлые. Любила носить, как все восточные женщины, украшения: браслет, брошку, серьги. Мама была нечто вроде «беловатой» вороны для семьи отца, особенно для «невестушек» и «золовушек». В этой семье любили главенствовать, учить, оказывать «покровительство», любили подобострастие, любили, чтоб им целовали ручки. За мамой постоянно подглядывали, подслушивали (окно соседней квартиры выходило в наш двор), сплетничали, судили, рядили… и довели: здоровую молодую женщину, мать пятерых крошечных детей, довели до того, что она отравилась мышьяком. Её спасали. Перепуганных детей утащили к соседке. Сбежались родственники, привели врача. Маму спасли. Но когда, в 1921 году умер от холеры её старший мальчик, этого горя она не вынесла. И в дальнейшем всю свою жизнь была  больна.
Я ещё была девочкой, старшей в семье, и мне в мои 12 лет пришлось стать нянькой и заменить маму для всех остальных детей. Откуда только брались силы на этот каторжный труд! Я убирала весь дом, мыла полы, всюду вытирала пыль (дедушка, мамин отец, был столяр-краснодеревщик, он приготовил маме приданое – преполнейший гарнитур по тогдашней моде). Чего стоил один только стол с ножками в шариках, колечках и всевозможных замысловатых завитушках! Нужно было лазить под ним, вытирать пыль и натирать до блеска. А было ещё восемь окон, два коридорчика, пристроечки и кухоньки, была летняя кухня, откуда я на тачке вывозила мусор.
   Особенно тяжело бывало по пятницам. В большущем медном тазу я купала детей, таскала и выливала воду, мыла посуду, шила детям трусики, платьица, носила на руках малышей, причёсывала, повязывала бантики («…чтоб бедность была приличной и умытой», как требовали литературные критики сентиментализма, известного литературного направления XIX века, если какой-либо писатель - реалист слишком резко обнажал язвы жизни.)

Подробнее: Воспоминания Евы Марковны Пиастро (1911-1981)

Лариса Мангупли
 Воспоминания об отце 
Дверь открылась, и в класс вошёл историк:
– Здравствуйте, дети!
Мгновенно, как по команде, все тридцать мальчиков поднялись со своих мест:
– Здравствуйте, господин учитель! – дружно, в один голос отчеканили дети.
– Прошу садиться. Сегодня начнём урок с повторения. Та - а - к, – протянул он лукаво и, аккуратно поправив пенсне, окинул взглядом последние ряды. Явно выискивал кого-то конкретно.
Мальчики знали манеру своего учителя. Каким-то странным образом этот коротышка с острой седой бородкой умудрялся найти и вызвать к доске именно того, кто не выучил урок или не знал ответа на вопрос. Особенно остро чувствовал это ершистый заводила, восьмилетний Исаак. А так как он не любил учиться и нередко прогуливал занятия, то и чаще других получал самую низкую оценку. А бывало – что и удары указкой по рукам. Стараясь избегать неприятностей, после которых непременно вызывали отца в школу, он прятался за спинами одноклассников, чтобы не попадаться на глаза господину учителю.
– Та - а - к, – привычно пропел историк, – кто там у нас сегодня отвечает? Ага! Вот Вы, Бакши, – он ехидно улыбнулся и направил в сторону Исаака свою металлическую блестящую указку. Мальчишке показалось, что это вовсе и не указка, а стрела, которая вот-вот пронзит всё его беспомощное существо. «Ну, надо же, – досадует он, – так нормально спрятался за толстяком Борькой, и на тебе! Насквозь что ли видит?»
Он нехотя встал, вышел из-за парты и, залившись краской от стыда, готовый сквозь землю провалиться и заведомо зная, что снова схлопочет единицу, лениво побрёл к доске.
– Ну, что, юноша, – улыбнулся историк и, пробежав лукавым взглядом по рядам, как-то язвительно спросил, – Не изволите ли объяснить нам, что такое «летопись»?
 – Летопись, господин учитель? – переспросил Исаак и, не веря в то, что ответит правильно, отчеканил, – Летопись – это запись событий по годам.
Учитель от удивления развёл руки:
– Садитесь, Бакши. Порадовали меня сегодня. Ставлю вам пять с плюсом! 
… И это была едва ли не единственная пятерка в его тяжкой школьной жизни. Не давалась ему учёба, не любил он эти бесконечные зубрёжки. Стихи, что задавали учить наизусть, никак не «хотели» задерживаться на полочках его мальчишеской памяти. В голове от такого напряжения создавался полный хаос.
Вообще-то, в семье моего деда Якова Бакши, как и во всех патриархальных крымчакских семьях, к образованию детей относились серьёзно. Обучали даже девочек. Старшие сестры: Сарра и Джамле учились прекрасно, братья Ашер, Анисим и даже младшенький Давидка тоже старались не отставать. И только задира и непоседа Исаак подводил отца. За шесть лет учебы он окончил всего два класса. Зато всё, что касалось конкретного дела, например, умения крепко держать в руке молоток и точно ударять им по шляпке гвоздика, вощить нитку так, чтобы она без труда прошла в игольное ушко, схватывал моментально. Отец частенько огорчался, что сын – двоечник. Но что поделаешь? Зато руки правильно растут – все умеет, любое дело доверить ему можно. Да и за себя может постоять, близких не позволит обидеть. Только поручи ему какое-то ответственное дело, так он мигом всё уладит, всё устроит в лучшем виде -- тут можно даже не сомневаться. Значит, надо развивать именно эти способности сына. И профессионал-шапочник Яков отправил его учиться ремеслу, но не головные уборы шить, а обувь. Эта специальность с годами станет для братьев Бакши, Исаака и Давида, делом всей их жизни, будет кормить их и их семьи.                                                                                                                                
  Папа любил повторять, что в детстве не хотел учиться, пропускал занятия, но и без дела не болтался. Его тянуло к мастеровым людям. Мог подолгу наблюдать, как сапожник прикладывает к ботинку набойку и ловко прибивает её маленькими гвоздиками, а потом лакирует края специальным инструментом. Увидит, что мальчишка интересуется, – даст в руки молоток, мол, пусть и сам попробует, а вдруг получится!.. Говорил папа об этом потому, что считал: учиться можно не только по учебникам. «Я вот, считай, неграмотный, – часто откровенничал он, – а поговорить могу с любым профессором».
И это было почти правдой. Помню, его мастерская («точка», как ее называли на фабрике индивидуального пошива и ремонта обуви), находилась у здания почтамта, рядом с главной площадью Керчи. Здесь кипела городская жизнь, и мне, тогда еще школьнице, казалось, что мой папа – в самом этом кипучем центре, центре всей жизни. В городе его знали многие. Шли мимо -- заглядывали к мастеру: «Доброго Вам здоровьица!». «Спасибо, дорогой! Заходи», – приглашал папа.                                                                                                                                                                                           


Исаак Бакши, ноябрь, 1951 г., Керчь.

Подробнее: Такие тонкие струны

Лариса Мангупли
Интервью с профессором Давидом БОРОХОВЫМ, Иерусалим, Израиль, 2015
Фото из личного архива Д.З.Борохова (1934-2017)

Любые воспоминания о людях носят, как правило, фрагментарный характер. Потому что в них переплетаются не только события и факты, свидетелем которых был автор, но и рассказы то ли о них самих, то ли воспоминания членов семьи, друзей или родных. Ещё в юности Давид уехал из родительского дома, учился в Крымском мединституте, а потом, вплоть до репатриации в Израиль в 1990 году, жил и работал в Чимкенте, в Казахстане. Туда он привёз и свою молодую жену Анну, там родились оба их сына – Александр и Борис. Там Давид стал профессором.
– Давид, родословная поколений Бороховых, та, которая отражена в Вашем генеалогическом древе, ведёт своё начало с девятнадцатого века…
– Да, мой дед Яков был внуком известного Якова-Баруха, автора письма (1818 г.) Российскому императору Александру I «О бедственном положении крымчакской общины вследствие землетрясения и последовавшей за ним эпидемии чумы с просьбой снизить размер податей». Это письмо, написанное на крымчакском языке ивритскими буквами, сейчас находится в архиве библиотеки имени Салтыкова-Щедрина в Санкт-Петербурге.
– А чем объясняется двойное имя Вашего прадеда?
– Скорее всего, древней еврейской традицией давать тяжело заболевшему человеку второе имя. Для того, чтобы, якобы, ангел смерти, пришедший за душой больного, не нашёл свою жертву. Таким образом, все потомки Якова-Баруха и стали носить фамилию Борохов.
– Кем же был его внук, то есть ваш дед Яков?
– Яков Исаакович был сапожником и от рождения до смерти жил в Карасубазаре, ныне это крымский город Белогорск. После еврейских погромов, прокатившихся в конце семидесятых годов восемнадцатого века, дед решил уехать в Палестину вместе со всей семьёй. Но репатриация была неудачной: в родах умерла жена, оставив его с тремя детьми. Кроме того, дед оказался профессионально невостребованным – местное население, в своём большинстве, ходило босиком и в услугах сапожника не нуждалось… Промаявшись несколько лет, он оставил младшего сына в приюте и с двумя старшими вернулся в Карасубазар. Работал, копил деньги, чтобы съездить в Иерусалим за четырёхлетним сыном Илиягу и вернуться в свой Крым…

Подробнее: Родословная Бороховых

Лариса Мангупли

Последняя фотография художницы Варвары Нейман (Бакши), 1941 г.
Профессор с тревогой наблюдал за действиями таможенника. Тот небрежно перебирал содержимое чемодана очередного пассажира. Подобную процедуру профессору тоже предстояло пройти, и он заранее чувствовал себя обиженным. Готовясь к отъезду за рубеж, он не раз уже ловил на себе недобрые взгляды коллег, отвечал на порой обидные вопросы работников официальных государственных служб. Удивился профессор, когда таможенник извлёк из чемодана «Краткий курс истории ВКП (б).
 Что, до сих пор коммунист?  спросил он.
– Уже нет, – смущённо ответил растерянный пассажир,  но в душе-то…
 Да знаем, знаем мы ваши души,  прервал его работник таможни,  будете там смеяться над нами…  Он спрятал книгу под стойку.  Теперь проходите.
   Профессор никогда не состоял в партии, но был лоялен, не злобствовал, никого никогда не осуждал. Он ещё раз прикинул, что увозит с собой, и решил: ничего недозволенного в его чемодане нет. Напрасно он был так благодушен.
Скрупулёзно пересматривая каждую вещь, таможенник извлёк картонный футляр.
 Та-а-к, – смачно протянул он,  посмотрим, что вы вывозите из нашей страны.
Слова: «вы» и «нашей» он произнёс с издёвкой, окинув при этом насмешливым взглядом очередь пассажиров, улетающих за границу.

Подробнее: Реликвии

Александр Бакши
Журнал«Знамя»11, 2007*
Источник: интернет-ресурс https://znamlit.ru/publication.php?id=3427
Фото из открытых источников

Об авторе: Александр Бакши родился в Сухуми в 1952 году. Композитор. Лауреат Государственной премии России 1994 года. Автор первых в России спектаклей “Театра звука”. Среди них “Сидур-мистерия”(1992), “Игры в инсталляциях” (1993), музыкальная мистерия “Полифония мира” (2001), “Из Красной книги” (2003). Автор музыки для спектаклей драматического театра, среди которых “Нумер в гостинице города NN” по Гоголю (Центр им. Мейерхольда), “Превращение” по Кафке (“Сатирикон”), “Еще Ван Гог” (Театр п/р Табакова), “Шинель” по Гоголю (“Современник”). Симфоническая музыка А. Бакши исполняется в крупнейших концертных залах и на фестивалях в Америке и Европе.

Пишет рассказы, с одним из которых впервые выступает в печати.

Подробнее: Как я стал евреем